Метки текста:

Ель Рябининские чтения Смерть Этнография

Ершов В.П. (г.Петрозаводск)
Ель — древо мертвых VkontakteFacebook

В статье «Доска для иконы» я писал, что ряд икон–примитивов из карельской часовни «Успения» в д.Пелкулла, были выполнены на мелкослойной еловой доске [1] . Лабораторное исследование показало, что я ошибся: иконы были написаны на сосновых досках. Результаты анализа дали возможность шире посмотреть на проблему использования хвойных пород для иконописания. В данной статье я хочу подробнее рассмотреть роль ели в похоронно–обрядовой практике населения Карелии.

В.Г.Брюсова, обследуя часовню в карельской д.Маньга (памятник ХVII–ХVIII вв.), констатирует: «Иконы местных писем большей частью писали на сосновых или еловых досках…» [2] . Это же явление отмечается и в Сибири – народные иконы там также писались на ели [3] . Случайно ли народные часовенные иконы писались на еловых или сосновых досках? [4] Имела ли порода дерева сакральное значение? Карельский искусствовед В.Г.Платонов, основываясь на предыдущих исследованиях И.А.Шалиной [5] , В.Г.Брюсовой, Н.Н.Воронина, высказывает идею, что анализируемая им икона из Успенской часовни д.Пелкула «Сошествие во ад с деисусным чином» отразила в иконографии «существенные черты древнего погребально–поминального обряда», «связана с погребально–поминальными обрядами, происходившими в часовне и на кладбище при д.Пелкула» [6] . Анализируя коллекцию народных икон–примитивов из этой же часовни, я пришел к тем же выводам о похоронно–поминальной их функции [7] . Каждый персонаж иконы так или иначе «заботится» о благополучии умерших в ином мире, а через них и о живых. Это дало мне возможность говорить, что выбор еловой доски детерминируется функциями этих икон. Ель – дерево мертвых, дерево иного мира, оно связано с культом предков, и в какой–то мере я попытался показать эту связь ели с миром мертвых [8] . С тех пор накопилось достаточно много нового материала, что дает возможность рассмотреть всю семантическую совокупность ели в культе предков.

С глубокой древности у европейских народов (германских, финно–угорских, славян) вечнозеленые деревья (ель, сосна, можжевельник, кедр, пихта, лиственница) символизировали вечную жизнь, бессмертие, были вместилищем сакральной жизненной силы, имели культовое значение.

Новогодняя традиция украшать елку восходит к древним представлениям кельтов, эстов, литовцев, славян, финно–угорских народов о том, что особая жизненная сила и энергия этих деревьев может приближать весну, помогает плодородию и обещает благополучие, а духов, обитающих в зеленых ветвях, надо ублажать подношениями, подарками, которые развешивали на елках. В религиозно–магических представлениях финно–угорских народов ель была связующим звеном между мифологическими мирами (живых и мертвых) и потому широко использовалась в похоронной обрядности.

Обширные этнографические материалы разных народов подтверждают связь ели с миром мертвых. Согласно, например, верованиям сибирских татар, ель – копия Мирового Древа и находится в Нижнем мире (ель с девятью корнями или 9 елей), она возвышается перед дворцом Ирле Хана (Эрлик–хана), к их стволам царь мертвых и его сыновья привязывают своих коней [9] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

О принадлежности ели к иному миру и ее связи с предками красноречиво свидетельствуют священные рощи старинных кладбищ в Карелии, Коми и др. регионах, состоящие из хвойных пород, преимущественно из ели — kuusikko (ельник). «В мировоззрении печерских староверов, — пишет исследовательница старообрядчества в Коми Т.И.Дронова, — хвойный лес ассоциировался с потусторонним миром. На это указывают выбор места для кладбища – ельник, запрет на одиночное хождение в хвойный лес, который называли темным.». [10] На карельских кладбищах нередко можно увидеть ель (космическую вертикаль), увешанную тряпочками и полотенцами. Школьница Елена Тищенко приводит интересное наблюдение о поклонении в п. Винница еловому пню на кладбище (все, что, видимо, осталось от культовой ели), к которому крестьяне приносили молоко, шерсть, сало, свечи и деньги [11] . В карельских причитаниях вопленница от имени умершего просит приготовить ему «красивые места» (могилу) внутри «золотом истекающих еловых лесов» [12] . В вепской погребальной обрядности отмечается важная роль погребальных носилок (как, впрочем, и у многих других финно–угорских народов), на которых несли умершего до могилы. Их делали из двух еловых жердей, а после погребения их оставляли на могиле как надмогильное сооружение [13] . Перед елью, как «персонажем иного мира», исповедуется умирающий колдун: у верхневычегодских коми умирающему колдуну приносили выкопанную в лесу ель, перед которой он исповедовался и без мучений умирал [14] . Этнографическая параллель этому феномену – обычай исповеди дереву у карел [15] . И.В.Ильина считает, что подобные действия, связанные с елью, это «широко используемый элемент языческого погребального обряда, способствующий беспрепятственному переходу умершего в иной мир, закрепляющий за его душой место обитания» [16] . Коми, по наблюдениям этнографа В.А.Семенова, вообще считали все деревья одухотворенными (имеющие души) и связанными с духами предков, они ассоциировались в народных представлениях с символическим путем в иной мир ( маркировали путешествие души по мировому древу). При закладке нового дома для нижнего венца выбирали елку, которой придавалась символика «души предков», а потому и сами коми получили прозвища – «ельники» [17] . Безгвоздевые крыши могучих северных домов держались на конструктивных деталях, которые получили странное название — «курицы». Делались они из корневища ели. Если учесть, что обильные этнографические материалы постоянно напоминают о соотношении курицы с Велесом, миром мертвых, то, видимо, название это неслучайно [18] . Вопрос требует изучения.

Еловый бор – «священная роща» и кладбище выступают как особый локус, как мир предков, который определяет свои законы поведения. В нем все принадлежит предкам, здесь нельзя смеяться, шуметь, собирать ягоды, грибы, дрова, рубить деревья. Он может выполнять лечебные функции [19] .

Бор как место с повышенной хтонической символикой часто упоминается в связи со свадебной обрядностью у коми [20] , карел, русских [21] , где он выступает как мифологема подземного мира, где гибнет «воля–красота» невесты [22] . Известен у финно–угорских народов (карел, финнов и др.) и такой знаковый обычай, как рубить карсикко – особым образом обрубать сучья у хвойного дерева (ели или сосны). Тема эта хорошо изучена А.П.Конкка [23] . Этот многоаспектный символ вырастает в ритуальном поведении (похоронном, свадебном, промысловом и др. обрядах) до вселенских категорий, несет в себе функции «посредника между мифологическими мирами» — мертвых и живых [24] . Это и делало карсикко в связи с переходными жизненными ситуациями важными как для общины, семьи, так и для отдельной личности (свадьба, удача на охоте, на тонях, и, конечно, смерть почитаемого человека): каждый раз особым образом обрубались ветви сосны или ели (иногда делались особые знаки на стволе). К этим деревьям приносили жертвы, они выступали как «духи–хозяева», «охранители», «помощники», «посредники».Ветви ели наделялись особыми «жизненными силами». Сохранился до сих пор обычай устилать еловыми лапками пол помещения, в котором прощаются с умершим, дорогу, по которой несут гроб. Еловые ветки были материальным знаком животворной силы обрядового дерева (ели), аналога или заместителя мифологического мирового древа [25] , в них было средоточие животворной природной силы» [26] . На обрубленных ветках карсикко сидели во время ритуальной трапезы, помелом из хвойных пород опахивали могилы в северных районах Карелии, зеленые хвойные ветки бросали в подол молодой хозяйке, что должно способствовать семейному счастью и рождению детей, помелом из хвойных веток подметали под печи и относили его в хлев, чтобы овцы ягнились [27] . Хвойную ветку, украшенную лентами, возили в санях с чучелом масленицы или в особых дровнях в праздник масленицы возили еловое дерево [28] .

Еловые или сосновые доски использовались при изготовления гроба. В одной из духовных песен старообрядцев говорится:

Деревян гроб сосновый,Ради мене строен… [29]

У печерских староверов гроб, действительно, изготовляли из ели [30] . В погребениях Северной Карелии нередко обнаруживается еловая кора, которой покрывали умершего [31] . Коллекция народных икон–примитивов из Успенской часовни в д.Пелкуле, написанных на еловой доске, относится к этому же похоронно–обрядовому явлению.

Образ могильной ели проходит через все творчество великого певца крестьянской Руси Николая Клюева. Исследовательница его творчества Е.И.Маркова пишет, что многие «ниспровергатели–почитатели» Н.Клюева считали, «что творчество Клюева – это «многопридельный хвойный храм» [32] . Ель – его «поэзии символ», а сам он – «полесник хвойных слов из олонецкого бора», «ткач разлапых хвой». Ель постоянно ассоциируется у поэт с могильными символами — то с саваном: Счастливее елка, что зимнею синью, / Окутана саваном, ждет топора… («Плач о Сергее Есенине»), то с вечностью: Где вечность в хвойном покрывале?! («Змея змею целует в жало»), то с насилием: «Ты кем, лебеденок, замучен, / Под хмурым еловым венком? («Над свежей могилой любви»), то с печалью, или торжеством победы над смертью:

Есть две страны: одна — Больница,Другая – Кладбище, меж нихПечальных сосен вереница,Угрюмых пихт и верб седых! («Есть две страны: одна – Больница…»).

Христос воскресе из мертвых,Смертию смерть поправ,У елей в лапах простертыхВенки из белых купав. («Заозерье»).

Еловый Сыр–дремучий бор получает у Н.Клюева антропоморфный облик, в нем он видит необыкновенное, нездешнее начало, на «седых щеках которого слезовая смоль» ( «Я пришел к тебе, Сыр–дремучий бор») [33] . Известный художник М.П.Цибасов, так и изобразил Н.Клюева на фоне соснового бора и старой могучей ели с усеченной вершиной [34] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Яркость, аллегоричность, обращенность к эмоциональному началу поэтических строк, в которых выстраиваются вереницы «еловых» образов, в значительной мере оживляют сухие наблюдения ученых и могильная ель как символ смерти, древнего поминального обряда, связи миров живых и мертвых становится подлинным воплощением этнографической идеи, которой посвящена наша статья.

Связь ели с иным миром и миром духов леса определила ее место в охотничьей и гадательной магии. Н.А.Лаванен пишет, что в Карелии и Финляндии ель использовалась в качестве своеобразного жертвенного алтаря: охотник выбирал в лесу невысокую, густую ель, ветви которой смотрят вниз, в землю [35] , на ветви клал ольховую щепку — это была столешница, и на этот алтарь–стол Тапио (Tapion kammen – ладонь Тапио) охотник приносил бескровную жертву — воду, пиво, вино, муку, колосья. Перед началом охоты у стола Тапио он обращался к духу с заговором:

Наведи охотника на тот остров,На тот пригорок приведи,Где ели с цветущими вершинами,Осины со звенящими поясами [36] .

Если охота была удачна, на алтарь–стол приносилась кровавая жертва — первый убитый глухарь. На этом столе съедалась пища, приготовленная из добычи первого дня, а остатки клали под «стол», т.е. под корни ели (жертва духу), считалось, что здесь, у корней или под корнями ели живут духи леса [37] .

На «еловом столе» или на столе Тапио охотники плели силки для ловли птиц и кормили собаку, чтобы она лучше ловила белку, и делали это в Петров день, он считался поминальным праздником: Петр встречает душу умершего в «том» мире [38] . Редуцированные представления о ели как храме или алтаре сохранялись у карел довольно долго: в д.Лошкин Наволок, где часовни никогда не было, ее заменяла ель, вокруг которой устраивались игрища, а потом порванные рубахи развешивали на ели [39] . У удмуртов недалеко от дома строилось специальное сооружение – жилище, храм (куала, куа). Здесь стоял стол, и над столом делалась специальная полка, которую на время жертвоприношения устилали еловыми ветками, на нее клали часть жертвы. Характерно, что освящение этого домашнего храма происходит так же в Петров день [40] . Типологическое сходство с хвойным храмом имеют многочисленные этнографические параллели у северных народов: обычай использовать растущую рядом с домом ель или ставить ель (карсикко) по определенным праздникам с жертвоприношениями, например, на Пасху, в Иванов день, на Рождество в Северной. Финляндии, у норвежских и шведских лопарей в рождественский сочельник [41] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Связанная с миром предков, ель наделялась информативной функцией, выступала как вещее дерево в мантических обрядах. По информации Е.И.Марковой, Н.Клюев получил дар прозрения под елью [42] . Финской пословице «То дерево надо слушать, у корней которого жилище» (имеется в виду, ель), вариант: «То дерево должен слушать, у корней которого существуешь» посвящены исследования Марти Хаавио [43] . В древности у финнов существовал ритуал слушания ели: крестьянин, чтобы получить нужную ему информацию, проводил ночь под кроной ели, которая находится возле его дома.

При строительстве дома крестьянин на месте строительства должен был провести ночь под елью, и если ему присниться дух, то строительство дома ему угодно, в противном случае откладывали. Или по шуму кроны пытались определить — можно ли здесь строить, иногда даже рожали под корнями ели [44] . Наглядным отголоском единения ели с предками служат северные вышивки: фитоморфные мотивы карельских вышивок, по мнению исследовательницы орнаментов вышивок финно–язычных народов А.П.Косменко, есть стилизованные хвойные деревья, «которые, как известно, еще недавно были объектами поклонения как у карел, так и у соседних народов», — пишет она. [45] Неслучайно, народная терминология карел все растительные орнаменты вышивок определяет как «Kuuzikirj» — еловые деревья [46] . При этом, надо иметь в виду важнейшую функцию полотенец в погребально–обрядовой практике. На вепском погребальном полотенце, которым покрывали гроб, например, вышит узкий, вытянутый по горизонтали прямоугольник (гроб?), проросший со всех сторон растениями, похожими на хвойные лапы [47] . А.П.Косменко обратила внимание еще на один любопытный мотив вепсских вышивок: в образе дерева во всех вариантах присутствует элемент хвойной лапки, причем, нередко ветки дерева имели очертания руки, локтевые части которой помечались хвойными элементами, и ветки–руки заканчивались крупными трехпалыми знаками [48] . Известно, что трехпалые конечности являются символами предков.

Так икона и дерево оказываются синонимичными: и в архаичном смысле (поклонение), и в функциональном (участие в похоронно–поминальных ритуалах и обрядах), сливаются в единой народной традиции почитания предков, актуализируют круг проблем, направленных на повышение плодородия, благополучия, здоровья человека и крестьянской общины в целом. Мистический процесс общения с предками усиливается через умножение медиаторов (дерева и иконы) между миром живых и мертвых.

// Рябининские чтения – 2003
Редколлегия: Т.Г.Иванова (отв. ред.) и др.
Музей-заповедник «Кижи». Петрозаводск. 2003.

Текст может отличаться от опубликованного в печатном издании, что обусловлено особенностями подготовки текстов для интернет-сайта.

Музеи России - Museums in RussiaМузей-заповедник «Кижи» на сайте Культура.рф