Электронная библиотека
публикации о музее-заповеднике «Кижи»

Попытка определить уровни проявления локальной специфики фольклорной традиции, а соответственно, и параметры ее описания предпринималась в отечественной науке не единожды[1]. В качестве таковых предлагались жанровый состав, сюжетный репертуар, набор версий и вариантов отдельных фольклорных произведений, мотивов, типических мест, формул, художественных приемов и тропов, музыкальных форм и проч. Тем не менее разработанная таксономическая шкала (или номенклатура) поэлементного описания традиции в руках исследователей так и не стала по–настоящему «работающим инструментарием», а именно моделью описания. Причина этого, как нам кажется, заключается в том, что в ней либо не учитывались разнообразные связи, существующие между «элементами» фольклорной системы, либо эти связи выстраивались как линейные зависимости. Между тем в реальном процессе бытования отношения между фольклорными текстами разной жанровой природы организуются как многоуровневые, гипертекстовые[2]. Это означает, что в сознании и восприятии информанта фольклорные произведения существуют не изолированно, автономно, а взаимоувязаны, т.е. имеют тематическую, мотивную или поэтическую общность и образуют своеобразные жанровые и сюжетные «пучки» (или гипертекстовые системы).

Подтверждением сказанному могут служить полевые записи, сделанные в форме пространного интервью. Как правило, такое интервью представляет собой полилог, в котором отдельные произведения сополагаются на основе ассоциативных связей, возникающих в сознании конкретного исполнителя. Приведу фрагмент беседы с Ларисой Николаевной Чераневой, 1955 г.р., директором школы д. Савинцы Афанасьевского р–на Кировской обл. На вопрос о том, кто прежде жил в этих краях, она рассказала следующее[3]: «Чудь – древний народ. Появились они еще до Христа, до первого человека, которого Бог сотворил, т.е. чудь раньше людей жили, прародители наши. Ростом они были огромные и силы у них на многое хватало. Ну, правильно: руки как деревья у них росли. Зато трусливые, говорят, они были: нового рода человеческого побоялись, а может просто не захотели с ними земли делить. // [А другие есть версии?] А еще говорят, что просто не нашей веры они были. Молились богам своим языческим. А, может, просто староверами были. И когда Владимир крестить людей стал, они услышали колокольный звон да пение церковное, стали думать, как же им быть. Ведь понятно было, что в живых их не оставят, если они веру свою бросать не будут. Ну, вот они столбики деревянные наделали. Вырыли себе норы огромные да землю столбиками подперли, чтобы она не обваливалась. А потом, как звон колокольный все ближе и ближе заслышали, столбики и подрубили. Так и похоронили себя заживо. И сейчас, как мы с дочкой по грибы ходим, кажется, будто стоны раздаются из–под земли. // А между нашими деревнями [д.Русских и д.Носково – соб.] есть несколько веретей. В болотах стоят. Так их чучким людям приписывают. Они оставили, когда в землю уходили. Наверху одного ложбина такая. Так говорят, там один золото нашел. [А как это случилось?] А как будто бы сон – клад приснился, и в нем кто–то ему говорит: «Не испугаешься ночью пойти да в болото залезть, клад найдешь» А он был бедный и деньги ему очень пригодились бы. А он сначала побоялся и с мужиком одним пошел. Так вдвоем они ничего не нашли. А ночью опять сон: «Один иди, только тогда найдешь, один иди». Ну, он пошел один и в этой ложбинке деньги и нашел. Тут главное не испугаться. // А еще на угоре близ Колыга [река – соб.] нашли рукавицу кожаную с серебряными монетами. Так считается, что это тоже чучким людям принадлежит. [А почему так считается?] Ну, ведь они огромные были и перчатка тоже большая. Кому она еще принадлежать могла? // И еще где–то один клад есть, который нам от чучких людей остался. Только его никто найти не может. В лесу где–то растет громадная кривая сосна, а под ней пень. Подходить к нему надо в Иванов день. А каждый год в Иванов день такая буря поднимается, что, во–первых, не выйдешь никуда, а во–вторых, любая сосна до земли клонится, каждая кривой кажется» (АКФ 2000, т.14, №71–77).

Приведенный полилог для фольклорной традиции Афанасьевского р–на Кировской обл.[4] должен быть признан очень типичным: с кем бы мы не беседовали о чуди (местное название чучкие), разговор непременно выходил на темы разбойничества и кладоискательства, а в среде старообрядцев, до сих пор анклавно живущих в таежных лесах восточной части района, – раскола. По совокупности эти рассказы в сознании местных жителей образуют единое «информационное поле» о собственной истории (см. рис. 1). Актуализация в ходе интервью любого его фрагмента неизбежно провоцирует информанта на исполнение не отдельного текста, а серии рассказов, постепенно разворачивающих историческую информацию и предлагающих альтернативные версии событий (чучкие похоронили себя, потому что нового рода человеческого побоялись…, не захотели с ними земли делить…, не нашей веры они были) или подтверждающих истинность происшедшего путем отсылок к многочисленным показаниям очевидцев.

Общим семантическим основанием для формирования рассматриваемой гипертекстовой системы служит сходство исторических судеб чучких, разбойников и староверов. Все они – гонимые светской или духовной властью первопоселенцы. Ср.: «И когда стали появляться по течению Камы другие люди (христиане), вот эта чудь не захотела общаться с ними, не захотела поработиться христианством. Вырыли они ход вот здесь – Чудской берег. Там тополя стоят на этом Чудском береге. Ну, как бы они подрубили стойки и себя захоронили. Поэтому и называется Чудской берег» (пос.Афанасьево Кировской обл., Т.С.Ичетовкина, 1928 г.р.; АКФ 2000, т.1, №43); «Когда сюда появились в эту сторону старообрядцы, когда пытался отец Никон перевести всех в свою веру, вот эти все старообрядцы, староверы, они ему не подчинились. Шли именно в эту сторону, в глухомань. В этой глухомани поселялись. Ну а когда пришли новые люди, они стали от них скрываться» (пос.Бор Афанасьевского р–на Кировской обл., З.В.Сидорова, 1947 г.р.; АКФ 2001, т.1, №72).

Подобные «схождения» могут привести к появлению в гипертекстовых системах окказиональных сюжетных версий (или текстов–эндемиков[5]), имеющих ограниченный ареал распространения. К примеру, в Афанасьевском р–не только среди старообрядцев удалось записать сюжеты о самопогребении староверов: «А мама моя считала, что староверами были они. А когда русские пришли, они–то думали, что спокойно своим богам молиться будут, что русские их не будут трогать. Их не угнетали в деревне сильно. У староверов вера строгая, они сильно страдали. Вот и решили, что больше так мучиться не могут. Вот и ушли под землю. Выкопали лагужки, поставили в них столбы, а потом столбы обрубили и похоронили себя заживо. И стоны можно услышать, как по берегам идешь» (д.Савинцы Афанасьевского р–на Кировской обл., Н.А.Носкова, 1933 г.р., АКФ 2000, т.14, №86)[6].[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Такие контаминированные тексты в исторической народной прозе – результат жанровой типологической общности (и прежде всего, принципов художественного отражения исторического события[7] и сюжетно–композиционного выстраивания нарративных и паремийных структур, в которые обычно и облекается несказочная проза)[8]. В рассказах местных жителей чудь предстает а) «реальным» или б) «мифическим» народом, жившим в крае до прихода в него русских православных людей:

а) «Я слыхала. Здесь жили люди, которые приехали сюда, стали строить, пахать, обживаться. Очень трудолюбивые люди. [И что с ними стало?] Да постепенно вымерли. У нас вот с. Георгиево, вот там у них гора есть перед Камой. Вот там они и жили когда–то, эти люди. И у нас тут рыть стали археологи. Останки какие–то там попадали от них. Посуду всякую глиняную, кастрюльки там, там вот было глиняное» (пос. Бор Афанасьевского р–на Кировской обл., Е.В.Сидоров, 1928 г.р., АКФ 2001, т.14, №82); «Я просто то, что говорили мои родители, бабушки, а они уж от своих. Мы задавали вопрос: почему их чучкие зовут. Они и говорили, что эти люди не мылись так, как моемся мы. У них не было ни бани, ничего. Жили они в землянках. Землянки были вырыты прямо в крутом берегу. Берег крутой обрывистый и прям там землянки. Ну и поскольку у них не было ни бани, ничего, ясное дело – цветом–то кожи они были более темные, чем мы» (пос.Бор Афанасьевского р–на Кировской обл., З.В.Сидорова, 1947 г.р.; АКФ 2001, т.1, №72); «Слыхала я. Говаривали, что здесь жил не русский, а чудской народ. Вот у нас тут раскопки находили на Каме. Чудской народ какой–то жил. Тут недалеко у нас, на Каме. Находили какие–то черепки, домашню утварь. Они ведь, чудской народ, были не такие. Они были как на монголов или на кого похожи» (с.Гордино Афанасьевского р–на Кировской обл., Е.М.Власова, 1913 г.р.; АКФ 2000, т.2, №145);

б) «Какие–то были странные люди: большеголовые, большерукие такие были» (пос.Афанасьево Кировской обл., Т.С.Ичетовкина, 1928 г.р.; АКФ 2000, т.1, № 43); «Жили очень высокие и крепкие люди здесь давно–давно. Чучкие – народ так прозвал их. Такие сильные были, что топоры могли отсюда до д.Бисерово добросить» (пос.Афанасьево Кировской обл., Л.Н.Порубова, 1975 г.р.; АКФ 2000, т.21, №50); «А скверные они были: одноглазые – один глаз на лбу; писать, какать – под мышкой, не как у нас» (д.Аверины Афанасьевского р–на Кировской обл., Л.А.Варанкина, 1931 г.р.; АКФ 2000, т.5, №36).

«Реальная» версия поддерживается в местной фольклорной традиции многочисленными культурными артефактами (на настоящий момент в Афанасьевском р–не зарегистрировано 76 памятников раннего средневековья[9], в том числе: 12 городищ, 47 селищ, 17 могильников) и регулярно ведущимися археологическими изысканиями пермских и удмуртских ученых, «мифологическая» – устными рассказами о зачарованных кладах, которые до сих пор во множестве находят на месте раскопок. Не случайно сюжет о чудских кладах среди местных жителей так же популярен и широко распространен, как и сюжет о самопогребении чуди: «Есть де клад, никто не может найти. Это в Афанасьеве. [Почему не могут найти?] Не допускают чучки. Одни могли, подходили, другие нет» (д.Верхняя Тимофеевка Афанасьевского р–на Кировской обл., О.А.Котегова, 1971 г.р.; АКФ 2000, т.9, №27–28); «Городише–то. Вот там видали: на белой лошади кто–то ездит. Видали старые люди: белая лошадь покажется, а потом спрячется – нигде нету. Чучко. Они раньше там жили. Чего они там сделали. Все копали. Эти приезжали все, там копали: какие–то кости, бусы находили. Пещеры и есть городище. Там, может, и столбы были. И там потом погибли» (д.Харины от С.И.Хариной, 1928 г.р., АКФ 2000, т.1, №330). В подобных рассказах традиционные мифологические персонажи, охраняющие клады (нечистая сила, черти, лешие и др.) подменяются чудью, в результате в рассматриваемой нами гипертекстовой системе устной исторической прозы происходит расширение ареала бытования «чудских» текстов за счет других тематических групп (см. рис.2). Дополнительным стимулом к подобному «поглощению» следует признать чудскую микротопонимику, в изобилии сохраняющуюся в местах былого обитания и погребения древних народностей – Чучкой берег, Чучкой колодец, Чучкие ямы, Чучкой Звод и др.

Сказанное означает, что в гипертекстовой системе, ставшей предметом нашего анализа в данной статье, составляющие ее элементы неравноправны. На настоящий момент (если судить по статистике архивных материалов фольклорных экспедиций МГУ 2000–2002 гг.) доминантной должна быть признана группа текстов о чуди, периферийной – о кладах и разбойниках, окказиональной – о староверах. По публикациям прошлых лет такое соотношение тематических групп в местном репертуаре было несколько иным: по данным А.Шатрова[10], собранным на конец ХIХ в., рассказы о разбойниках и разбойничьих кладах были не менее популярными, чем рассказы о чуди. Это дает основания говорить о том, что гипертекстовые системы являются динамичными структурами (причем сам характер их развития может иметь ярко выраженную локальную специфику, поскольку определяется не только внутрифольклорными законами развития, но и внефольклорными факторами[11]).[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Мы рассмотрели лишь один фрагмент локальной фольклорной традиции, организованный по гипертекстовому принципу. Предполагаем, что существуют и другие. Это означает, местная фольклорная традиция представляет собой суперструктуру, состоящую из ряда достаточно самостоятельных гипертекстовых систем. Последняя, с нашей точки зрения, может рассматриваться как модель описания локальной традиции и выявления ее специфики.

• [1] Смирнов Ю.И. Местные традиции. Уровни опознания местного // Локальные традиции и жанровые формы фольклора. Кемерово, 1992. С.3-8; Путилов Б.Н. Региональное / локальное в фольклоре // Фольклор и народная культура. СПб., 1994 и др.
• [2] Дианова Т.Б. Гипертекстовые единства в живой фольклорной традиции // Актуальные проблемы полевой фольклористики. М., 2002.
• [3] Границы между отдельными произведениями отмечены знаком "//".
• [4] Фольклорные экспедиции кафедры русского устного народного творчества филологического факультета МГУ имени М.В.Ломоносова работали в Афанасьевском р-не Кировской обл. в 2000-2002 гг.
• [5] См. Смирнов Ю.И. Местные традиции...
• [6] О существовании подобных версий на Каргопольщине в 60-е гг. ХIХ в. пишет и Ю.И.Смирнов (Смирнов Ю.И. Самопогребение чуди // Народная культура Русского Севера. Фольклорный энтитет этноса. Архангельск, 2002. С.58-64).
• [7] Путилов Б.Н. Типология фольклорного историзма // Типология народного эпоса. М., 1975. С.164-181.
• [8] Полижанровая природа многих фольклорных текстов неоднократно отмечалась исследователями. Так, в недавно защищенной диссертации Ю.М.Шеваренковой, посвященной народной легенде, выделено несколько ее жанровых разновидностей, в том числе - легенда-быличка и легенда-предание (см.: Шеваренкова Ю.М. Русская устная народная легенда в ее жанровых разновидностях. Авторeф. ... канд. филол. наук. Ижевск, 2002).
• [9] Городища, могильники и клады Афанасьевского р-на Кировской обл. принадлежат к ломоватовской и родановской культурам, носители которых стали основой для формирования коми-пермяцкой народности (и коми-зюздинцев, в частности) и датируются IV-ХIV вв. (Шатров А. Археологические сведения о Зюздинском крае // Материалы по археологии восточных губерний. М., 1899. Т.3. С.75-86; Сорокин П.М. Чудь Кайского края. Вятка, 1895; Народы Поволжья и Приуралья. Коми-зыряне. Коми-пермяки. Марийцы. Мордва. Удмурты. М., 2000; Зюздинские клады. Легенды, действительность, краеведческие исследования. Афанасьево, 1992 и др.).
• [10] Шатров А. Археологические сведения о Зюздинском крае.
• [11] Иванова А.А. Концепция культурного ландшафта как методологический принцип организации комплексных полевых исследований // Актуальные проблемы полевой фольклористики. М., 2002. С.6-13; Калуцков В.Н. Основы этнокультурного ландшафтоведения. М., 2000; Культурный ландшафт Русского Севера. Пинежье. Поморье. М., 1998.