Метки текста:

Традиции

Жульникова С.Н. (Петрозаводск)
Гендер в предметном коде культуры: символ и архетип (на материале славянских обрядов первого года жизни) VkontakteFacebook

В настоящее время гендерная проблематика находится в фокусе научного и общественного внимания как в России, так и за рубежом. В последние годы вышло немало научных сборников и монографий, посвященных анализу форм проявления «мужского»/«женского» в традиционной культуре, функционированию мужских и женских субкультур, гендерным стереотипам поведения и ценностным ориентирам [1] . Тем не менее многие аспекты данной проблематики пока еще недостаточно изучены.

Для понимания концепта «мужского»/«женского» в традиционной культуре важнейшим является анализ атрибутики пола, в том числе семантики и знаковых функций гендерных предметных символов. Несмотря на то что перечень сугубо мужских / женских предметов в традиционной культуре достаточно представителен, в обрядах половой идентификации используется весьма ограниченный набор знаковых вещей. В славянском мире в качестве наиболее устойчивой комбинации, репрезентирующей идею пола в предметно–символическом коде культуры, является бином топор–веретено (как вариант: рубящее/режущее орудие – предмет, связанный с процессом прядения [2] ). Имеющиеся в нашем распоряжении материалы демонстрируют неслучайность и устойчивость этой символической предметной оппозиции в разных локальных традициях, что дает основание полагать, что данный бином носит общеславянский характер и отражает определенные системные связи на уровне архетипов.

Цель исследования – определение знаковой функции гендерных предметных символов топор–веретено [3] и того образа и концепта, репрезентацией которого они являются. Исследование выполнено в основном на материале славянских обрядов первого года жизни, доминантой которых служит ритуальное формирование и закрепление половой идентичности.

Говоря об обрядах половой идентификации, не следует забывать, что в прошлом ритуальное формирование гендерного статуса младенца начиналось значительно раньше его рождения. В традиционной культуре легитимной предпосылкой появления на свет ребенка была свадьба, поэтому уже в этот момент совершаются магические действия, призванные обеспечить рождение ребенка определенного пола. Появление мальчика, наследника семейного имени и имущества, в отличие от девочки, в народной культуре оценивалось более позитивно, воспринималось как благословение Божие [4] . Не случайно на свадьбе предпринимаются различные действия, направленные в первую очередь на рождение мужского потомства, в том числе с использованием «мужских» предметных метафор. Так, прежде чем войти в новый дом, невеста перешагивала через топор (луж.) или становилась на нож или топор, который потом забрасывала на крышу дома (югосл.) [5] . В Западной Словакии топор клали под постель молодоженам [6] .

Согласно народным представлениям, формирование пола будущего ребенка происходит в момент зачатия, не случайно при этом фигурируют предметы с «половой» семантикой. Если супруги хотели девочку, женщина клала на время полового акта под подушку «прялочку», выструганную из лучинок, если мальчика – под подушку засовывали топор (Прикамье) [7] . В Заонежье мужчине советовали: «Если хочешь парня состряпать, то сунь за пояс топор и сделай дело» [8] . В Черногории женщинам во время прядения запрещалось касаться веретеном мужчины, чтобы у него не рождались одни девочки [9] . Также верили, что нельзя касаться веретеном беременной, так как это приведет к рождению дочери. Если же супруги хотели девочку, то беременная натыкала на веретено головку лука, а другой край веретена перевязывала красной ниткой или цепью от котла над очагом [10] . Примечательно, что магия веретена распространялась и на домашний скот: так, сербка, сажая курицу на яйца, «мешала» их веретеном, чтобы было больше курочек и меньше петушков [11] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Манипулирование предметами – тендерными символами – могло не только обеспечить формирование желаемого пола будущего ребенка, но и предотвратить нежелательное появление детей. Для этой цели в день свадьбы закапывали снятое с рукояти топорище. Верили, что молодая останется бездетной, пока топор находится в земле [12] . Не желая более иметь детей, женщина прокалывала веретеном сорочку, в которой она рожала [13] .

Гендерные символы присутствуют и в родинном обрядовом комплексе, причем не только на предметно–акциональном, но и на вербальном уровне ритуала. Образы топора и веретена как метафоры рождающегося младенца мужского/женского пола встречаются в заговорах на облегчение родов. У сербов при затянувшихся родах через рубашку роженицы пропускали топор и веретено и говорили: «Ако си мушко, узми секиру; ако си женско, узми веретено!» («Если ты мужского пола, возьми топор, если женского – возьми веретено!») [14] . Как вариант приведем еще один заговор, где вместо предметных символов актуализировано действие рубить/чесать: «Шла Ева цэраз морэ, золотыми ключами отмукала, две душечки на этой свет уйзволяла. Кали девачка, дак чэшыся, грэбыся, на этый свет явися. А кали мальчик – сечыся, рубайся, на этый свет яуляйся» [15] . То, что речь в тексте идет о вычесывании льна (первой стадии прядения, по мнению некоторых исследователей [16] ), подтверждают заговоры, где в качестве женского символа упоминаются щеть и гребень [17] .

С половой идентификацией младенца связан и акт отрезания пуповины с использованием гендерно маркированных предметов. Пуповину только что родившейся девочки перерезали обычно на веретене, «чесалке» (гребне), прялке, эти предметы также прикладывали к ново–рожденной [18] . Старались отрезать пуповину так, чтобы она упала на пряжу. Отрезанную пуповину или отпавший пупок клали на прялку, ткацкий стан [19] . Новорожденной девочке проводили куделью по губам, чтобы она была хорошей пряхой (славон.) [20] . На родинах произносились пожелания новорожденной: «Чтобы тонко пряла, часто ткала, рукодельничала» [21] . В некоторых районах России при рождении дочери было принято прибивать прялку на угол избы [22] , дарить родившейся девочке маленькую прялку – впоследствии это была ее первая игрушка [23] .

Мальчику пуповину обрезали на топоре (колуне), «чтоб, значит, работник был» [24] . В обряде родин южных славян пуповину мальчика перерезали топором или ножом [25] . Новорожденному мальчику вкладывали в руки топор (прикарпат.), нож или кинжал (харьков.) [26] .

Закрепление, подтверждение полового статуса младенца имело место и в обрядовом комплексе крещения/крестин. Так, в Северной Словакии у порога двери, в которую должны были внести ребенка после обряда крещения, клали топор для мальчика или кудельдля девочки [27] . Лужичане в этом случае клали топор и пилу для мальчика и прялку и веник для девочки [28] . В Поморавье в момент крещения мальчика в церкви отец рубил дрова [29] . В ряде традиций перед крещением в пеленки для девочки клали немного льна (бел., луж.) [30] . Новорожденную девочку передавали крестной матери через прялку (рус.), гребень (укр.), возвращаясь из церкви, крестная брала кудель и садилась прясть, чтобы девочка успешно овладела этими операциями (рус., пол.) [31] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

От нечистоты родин роженица очищалась у русских преимущественно баней (одной–тремя и более), у белорусов – баней и «обмыванием/размыванием рук» (одна или с повитухой), у украинцев – «размыванием рук» обязательно вдвоем с бабкой [32] . Наиболее интересное описание этого обряда относится к Украине. Происходил он в разные сроки (и до крещения, и после него) и отличался многими локальными особенностями. Повитуха готовила «непочатую» воду, куда добавлялась иорданская вода, конопляное семя, ягоды калины, хмель, зерно овса и другие злаки. Роженица становилась правой ногой на топор, если родился мальчик, или на гребень (прялку), если родилась девочка [33] . В других вариантах обряда роженица касалась босой ногой топора или веретена [34] .

Акцентирование половой принадлежности младенца прослеживается в обрядах, где актуализируется идея начала, первого раза. Так, во время первого купания в зависимости от пола младенца рядом с дежой клали топор или веретено [35] . У русских Олонецкой губернии мальчика ставили на топорище, когда он первый раз засмеется [36] .

В период после рождения младенца и до появления у него первых зубов повсеместно опасались его «подмены» со стороны нечистой силы, злых духов, особенно в опасное ночное время. С этой целью в люльку или под нее клали предметы, которые традиционно трактуются исследователями исключительно как обереги. Так, в Заонежье под зыбку мальчика клали топор и полено, а под зыбку девочки – веник, к люльке для мальчика на ночь подвешивали кусочек кожи и шило, а для девочки – веретено и кудель, иногда на щепке или детской прялке [37] . Веретено (прялка, кудель) и топор выступают в качестве традиционных оберегов младенца и в иных локальных традициях [38] . Представляется, что предметы, наделяемые в народной культуре апотропейными функциями, в первую очередь связаны со знаком половой идентификации младенца [39] . Закрепление с помощью гендерных знаков–символов пока еще зыбкого полового статуса новорожденного само по себе служило надежным профилактическим средством против «подмены» и иного нежелательного влияния негативных сил.

Знаковым событием первого года жизни является прорезывание первого зуба, обычно приходящееся на полугодовой рубеж. В связи с этим примечателен обряд, зафиксированный в Заонежье. Для младенца в полугодовалом возрасте устраивалась специальная баня, при этом в банные дрова для девочки клали веретено [40] . В качестве символического заместителя младенца женского пола веретено фигурирует и при совершении ритуальной кражи ребенка по истечении года с момента рождения (болг.) [41] .

Наделению ребенка «культурными» признаками пола посвящены постриги (бел. застрижки, укр. пострижчины, обстрижчини). Этот обряд мог совмещаться с первым обрезанием волос и в таком случае совершался через год после рождения или мог происходить на третьем, пятом, седьмом году жизни. Основным моментом пострига было поса–жение ребёнка на объект или рядом с объектом, символизирующим мужскую или женскую сферу деятельности [42] . Обычно при первой стрижке волос ребенка сажали на шубу, под которую для девочки прятали веретено, а для мальчика – топор [43] . Примечательно, что первое обрезание волос сопровождалось наделением ребенка атрибутами, указывающими на принадлежность миру культуры (пояс, крест). В результате всех этих мер создавался человек, совершалось его «настоящее» рождение [44] . Собственно в этот момент и завершается ритуальное формирование пола младенца, красной нитью проходящее через все ключевые моменты начального этапа жизни.[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Итак, очевидно, что предметная оппозиция рубящее/режущее орудие – предмет, связанный с процессом прядения, является устойчивой метафорической гендерной парой в обрядах ритуального формирования пола, а сопряжение элементов топор–веретено представляется наиболее архаичным вариантом воплощения оппозиции «мужское»/«женское» в предметно–символическом коде культуры.

Подтверждением этого тезиса может служить тот факт, что эти предметы выступают в качестве гендерных знаков–символов в мифопо–этической традиции. Так, веретено как атрибут женщины упоминается в народных этиологических мифах [45] . Метафорическое соотнесение топора с образом мужчины, а веретена с образом женщины прослеживается в русских пословицах: «Смирен топор, да веретено бодливо», «Знай, баба, свое кривое веретено» [46] , «Кривое веретено не выправишь», «Мужик без топора хуже бабы» [47] (ср. также загадку о мужиках и бабах: «Семь топоров в подлавице смирно лежат, две прялки рогами врозь [48] »).

О мифологических корнях этой пары свидетельствуют встречающиеся в фольклоре образы золотой секиры и золотого веретена (клубка) как символов «мужского»/«женского». Превращение девицы в золотое веретёнце и наоборот – устойчивый мотив сказочного фольклора. Показательно употребление этих предметных метафор в заговорах, наименее подверженной изменениям архаичной жанровой форме с жестко ограниченным словарем. Исследователи отмечают, что особенность этого жанра – в теснейшей связи с ритуалом, а глубокая реконструкция заговорной схемы приводит, в частности, к более архаичным конструкциям – к схемам творения, в которых «проверяются» ряды «макро–микрокосмических» отождествлений [49] .

Неслучайность связки топор–веретено и обнаружение ее в различных локальных традициях славянского мира говорит о том, что мы имеем дело с архаичными элементами мифопоэтической системы. Очевидно, что семантика данных предметов и их роль в ритуале значительно глубже принятого ранее рассмотрения их использования в обрядах детского цикла в русле социализации, приобщения к сфере мужской/женской производственной деятельности, наделения необходимыми трудовыми навыками и т.п. При этом ссылка на толкование информантов не может приниматься в расчет, так как в этом случае мы, очевидно, имеем дело с вторичной семантизацией при утрате глубинного первоначального смысла.

Попробуем определить, репрезентацией какой мифологической схемы и какого образа–концепта является бином топор–веретено.[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Известно, что традиционная культура – универсальный знаковый комплекс, в основе которого лежит представление о том, что макрокосм и микрокосм, природное и культурное, божественное и человеческое отражают единый космический миропорядок, а актуальная картина мира неминуемо соотносится с космологическими схемами, рассматриваемыми как прецедент, служащий образцом для воспроизведения уже в силу того, что он имел место в первоначальные времена, «в начале». Для архаичного сознания мифопоэтической эпохи все, что есть, результат последовательных воспроизведений прецедента, первособытия, экспликация исходной ситуации (творение) применительно к новым условиям «оплотняющегося» космологического бытия [50] .

В этой семиотической системе жизнь человека не могла программироваться иначе, чем со ссылкой на некий мифологический прототип, который выступал в качестве сакрального образца, основы и модели для образа личностного. Пол (гендер), понимаемый в биологическом, социальном и символическом значении, и реализация программы полового статуса индивида неизбежно должны были строиться в русле определенной мужской/женской мифопоэтической парадигмы, реализующейся как в системе представлений, ритуальных и бытовых поведенческих норм и стереотипов, так и в предметно–символическом коде культуры – в определенных гендерных знаках и атрибутах.

Очевидно, что в качестве сакрального прототипа для ритуального формирования индивида в архаичной культуре выступает тот, «по образу и подобию» которого и создан человек, т.е. творец, демиург. Более того, «в каждой отмеченной точке жизненного пути человек может выступать как своего рода замена божественного персонажа в соответствующей ситуации» [51] , а сам ритуал призван решить проблему тождества и установить «макро–микрокосмические» соответствия.

Учитывая важность этого тезиса для нашего исследования, обратимся к последним работам, посвященным обряду родин, где содержится представительный корпус примеров, из которых приведем лишь некоторые.

Исследователи не раз отмечали, что в традиционной культуре славян наличествует мотив божественного происхождения ребёнка: «З неба упало дитя – Бог скынуу»; «Из неба Бог скидае – летит, летит хлопчик» [52] . В заговорах на облегчение родов о младенце говорят «от Бога родимое и от Бога питаемое». Об этом свидетельствует и мотив сакрализации образа новорожденного в языке – Божья прибыль, Богоданное дитя и обычай называть младенца Богданом до обряда имянаречения, а также давать это имя внебрачным детям, и обращение к Богу в речениях типа: «Пусть Боженька зародит мальчика», и объяснение бесплодия как наказания за грехи: «Бог не дал детей». Роды воспринимаются в народной культуре как Божье прощение роженицы (ср. речения: непрощёная, неблагословенная – нерожавшая; Бог простит – разрешение от бремени) [53] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

В Болгарии молодая мать после родов именуется Богородица, а ее муж – Богородник, постель – на Дева Мария леглото, т.е. «кровать Девы Марии». Многие аспекты ритуализированного поведения женщины (обычай рожать в хлеву и на соломе, использование предметов, освященных образом Божьей Матери и т.д.), если и объясняются, то только через действия Божьей Матери: «так делала Богородица» [54] . Повитуха во время родов произносит заговоры, в которых Богородица может выступать в роли роженицы, а сама повитуха – отождествляться с Соломони–дой, помощницей Марии во время божественных родов [55] . В контексте сопоставления родин и рождества показателен украинский обычай входить в дом, где есть новорожденный, с обязательным приветствием «Христос воскресе», независимо от календарного периода. Это же восклицание должно было звучать на всех поворотах и перекрестках у русских в Нижегородской губернии, когда ребёнка везли крестить в церковь. Таким образом, во время приближения родов, в их процессе и после происходит своеобразное отождествление роженицы с Богородицей, а само рождение уподобляется Рождеству [56] .

Для нашего исследования важен тот факт, что в обрядовом комплексе родин происходит конструирование средствами ритуала мифологического хронотопа, в котором действия участников обряда строятся по архетипической модели божественных родов. Очевидно, что эта модель должна была сложиться ранее принятия христианства и что христианским образам предшествовали персонажи языческого пантеона. И хотя Богородица и Христос заменили божества языческого культа, в определенной степени став символами женской и мужской совокупности христианского (православного) рода [57] , трудно представить их образы в качестве сакрального прототипа для ритуального формирования гендерного статуса человека во всем многообразии проявлений жизни пола (в том числе в русле мифологической концепции отношения полов, супружества и воспроизводства). Без сомнения, в ритуальном комплексе родин должен содержаться иной, более архаичный пласт их семантики, понимание которого ныне утрачено, и сохранение в ритуале предметных символов, явно не связанных с христианской традицией, служит этому доказательством.

Архаический пласт аксиосферы «мужского» и «женского» лежит в креативной сфере, области взаимодействия полов, которое является отражением взаимодействия полярностей мироздания [58] . В мифопоэтиче–ской картине мира существует только одна устойчивая гендерная комбинация, которая могла послужить исходным сакральным прототипом для мифологической концепции пола – это оппозиция небо/земля, взаимодействие которых осмыслялось в образах мифа о небесной свадьбе, священном браке стихий. В индоевропейской традиции присутствует не только сама номенклатура «Небо–отец» и «Земля–мать», но и их сочетание в единую пару, а в текстах на древних индоевропейских языках зафиксирован соответствующий миф [59] .

В славянской мифопоэтической системе полярности мироздания (небо–земля) воплотились в образе божественной супружеской пары – громовержец (Перун) и супруга громовержца (Мокошь), определявшей модель мира в целом и структуру так называемого основного мифа. ««Основной» миф был мифом по преимуществу и претендовал на универсальное значение, на то, чтобы быть руководством человека на его жизненном пути. Именно поэтому он сохранился полнее всего из того, что было или могло быть в словесности праславянской эпохи… Естественно, что такой текст не мог быть забыт. Он мог изменяться и трансформироваться как угодно радикально, но все‑таки лишь настолько, насколько ему было гарантировано сохранение главного смысла мифа, определявшего его назначение» [60] . С приходом христианства фрагменты языческих верований не исчезли, но продолжали сохраняться в ритуально–магической практике, в первую очередь – в предметно–символическом коде культуры (ср., например, использование в родинном комплексе громовой стрелы, окуривание младенца волокнами льна [61] и т.д.).

Так как в информационной структуре ритуала метонимия выступает как основной способ реализации его значения [62] , представляется, что в качестве гендерных знаков–символов в обрядах половой идентификации выступают фрагменты основного мифа, а именно вещественные атрибуты божественной супружеской пары Перун – Мокошь: топор (секира) и веретено.[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Отметим, что еще в глубокой древности топор относился к предметам, наделенным особой магической силой, и использовался в соответствующих мифоритуальных действиях. В ранних государствах топор был связан с инсигниями верховной – царской и жреческой – власти, символизируя силу и божественную власть [63] . Во всех древних религиях топор ассоциировался с молнией и плодородием [64] . Известна магическая роль топора в славянских народных представлениях, генетически восходящая к сакральной природе атрибута громовержца. Подтверждением этому служит отношение крестьян к находкам каменных топоров, которые повсеместно считались «громовыми» («перуновыми») [65] .

Весьма обширная этимология слова секира (сѣкира) и родственных ему слов в древнерусском/старославянском языке позволяет сделать вывод о том, что в этом предмете воплотились представления о жреческом атрибуте, воинском оружии, орудии жертвоприношения [66] , истребления зла («сѣкуще я сѣчем великим зло»), наказания и казни, разделения и наделения долей, в том числе мерой жизненного срока (ср. «смертная сѣкира», «древо человѣк, сѣкира человѣку кончина» [67] ). Не стоит забывать, что и получение каменного огня определяется глаголом высекать, а молнии в речениях древности секутся [68] . Таким образом, в этом предметном символе – атрибуте громовержца – наглядно воплотились основные божественные функции.

Кроме того, семантика топора как орудия с функцией рассекать может быть связана как с космогонической символикой жертвоприношения, так и с продуцирующей магией и комплексом представлений о дефлорации, предшествующей оплодотворению. Языковые и мифологические реконструкции на материале различных традиций позволяют сделать вывод о том, что архаичные представления о сотворении мира связаны с идеей о раскалывании, расщеплении земли (плодоносящего женского лона) [69] .

Согласно архаическим представлениям, мир в мифологическое время был «развернут» из тела жертвы [70] . В то же время творение космоса в космогонических мифах предстает как акт божественного совокупления и оплодотворения земли небом, как священный брак, являющийся источником земного (растительного, животного, человеческого) плодородия [71] . Акт рассечения режущим/рубящим орудием представлялся язычникам творческим актом и уподоблялся рассечению Хаоса божественным фаллосом, в результате чего возникло мироздание [72] , а этимология слов, обозначающих холодное орудие, а также лексема разрубать/резать в индоевропейских языках соотносится со значениями жить, творить, рождать, знать, обновление [73] .

Показательно, что в мифологической топографии Вселенной природные пещеры, расщелины являлись репликой эпохи первотворения, метафорой рождающего лона земли. Мотив отмыкания весны (= земли при наступлении весны) присутствует в календарном фольклоре, «это отмыкание состоит как бы во вскрывании ее лона, что делает ее детородной. В мифе это отмыкание Земли–Матери совершается молнией, молотом, кием, каменной палицей Неба–Отца или Громовержца (Перуна, Перкунаса и т.п.)» [74] . Представление о том, что божественный оплодотворяющий акт брачного союза неба и земли повторяется ежегодно во время первой грозы, сохранился в народных поверьях. Так, болгары считают, что только первый гром имеет плодотворную силу, другие же приносят мор и не–урожай [75] . Поляки верят, что сразу после первой весенней грозы вода в источниках на миг становится кровавой [76] , что, вероятно, связано с представлениями о дефлорации–оплодотворении земли.[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

В акциональном коде славянских обрядов обычай втыкать топор в землю – один из ритуальных актов апотропеического и продуцирующего характера, несомненно, восходит к символике оплодотворения земли небесным божеством (ср. в сказках: волшебный топор–саморуб одним ударом лезвия о землю творит чудеса, при этом сам топор является герою вслед за ударом огнива о кремень [77] ). То, что топор вплоть до этнографической современности выступает в качестве одного из наиболее сакральных предметов, свидетельствуют различные факты. Повсеместно топор выступает не только как основной оберег от нечистой силы, но и в качестве продуцирующего средства, магического предмета в обрядах повышения славутности, «прорубания» пути, изгнания болезни и т.д. Зафиксировано выражение «sekeorou hazeti» (бросать секиру) в значении «клясться», а целование топора (секиры) и принесение при этом клятвы [78] говорит о равенстве статуса данного предмета главным святыням (икона, хлеб). Не случайна и формула «иного» мира в заговорах – «где петух не поет, топор не сечет» [79] .

В контексте нашего исследования акцентируем, что топор является символическим антиподом растительного символа (дерево). Исследователями уже не раз было отмечено, что в ритуальных песнях игровой культуры и брачной обрядности славянских народов женские образы всегда связаны с деревом. В свадебных фольклорных текстах часто фигурирует мотив срубания березы, символизирующий «смерть» девичьей красоты и воскрешение девушки в ином качестве. В ряде широко распространенных песен девичника содержатся мотивы ухода невесты в «зеленую дубраву», которую жених должен «посечь», в украинских вариантах текста жених рубит сад–виноград [80] , что в славянском фольклоре традиционно служит в качестве метафорического обозначения коитуса [81] . Акционально эта идея присутствует в юношеских половозрастных обрядах инициационного характера, в календарной и свадебной обрядности. Более того, в ряде славянских традиций отмечен весьма архаичный мотив отрубания топором девичьей косы в свадебном обряде. Отголоском этого можно считать обычай символического обрезания, когда дружка трижды проводит ножом по косе невесты [82] .

Образы топора–древа как мифонима мужского–женского начал воплотились в мифологеме строгания–стружек как метафоры соития–деторождения (ср. выражения типа детей настрогал, фразеологизм черт лыко дерет, обозначающий родовые муки [83] , поверья, связанные с использованием стружек в родильной обрядности и т.д.). Таким образом, бином топор–древо может выступать как символическое воплощение соединения мужского и женского начал, любовно–брачных отношений, представлений о воспроизводстве жизни. Учитывая, что топор в различных мифологических традициях является атрибутом верховного божества, а образ дерева содержит в себе комплекс представлений о мировом древе, эта устойчивая комбинация имеет весьма широкий спектр мифопоэтических реминисценций.

И хотя топор в различных контекстах и ситуациях может выступать как носитель разных символических значений, сакральная природа его не подлежит сомнению и восходит к древнейшим языческим представлениям о нем как божественном атрибуте громовержца. Таким образом, именно эта характеристика становится определяющей при выборе предмета–символа для формирования мужской идентичности (ср. представление о том, что сыновей рождает Бог, а также имеющуюся версию этимологии лексемы парень как страдательной формы от Перун: «парень», т.е. произведенный, рожденный, сын [84] ).

Соответственно для ритуального формирования женской идентичности должен быть выбран образ Мокоши. Этимологические разыскания установили бесспорную связь имени Мокошь не только с mok – «влага», «влажный», «мокрый» (связь жизни с водой принадлежит к числу универсалий, ср.: вода как детородная влага, устойчивое выражение мать–земля сырая), но и с mokos – «прядение» [85] . Следовательно, материальным субститутом Мокоши в ритуале может служить веретено или иные предметы, связанные с процессом прядения.[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Символика веретена как атрибута женского божества и материализованного воплощения идеи пола в целом может быть связана с особенностями технологического процесса прядения и с символикой нити. «Пласт запретов и их толкований, основывающихся на отождествлении нити с пуповиной, апеллирует, как кажется, к наиболее древним представлениям, актуальность которых, впрочем, постоянно подновлялась физиологией родов. С этим пластом представлений связан образ «нити жизни», известный многим культурам и возникший, думается, именно из мифопоэтического осмысления пуповины» [86] .

Метафорически символика нити, идея творения плоти и мифологема непрекращающейся жизни воплотились в процессе прядения, поэтому веретено и кудель выступают в качестве неизменных спутников женских мифологических персонажей, наделяющих смертных судьбой и долей, в том числе в славянской мифологии. По мнению исследователей, Мокошь относится к числу женских божеств с хозяйственной функцией, которую абстрактно можно сформулировать как увеличение материи посредством повторения циклов. В этом смысле сама структура пряжи и процесс прядения могут рассматриваться как образ умножения жизненной ткани и воспроизведения человека и рода в потомстве [87] .

Отметим также, что в славянском ритуально–магическом комплексе льняная кудель (растительное волокно) и веретено (материальный субститут древа мирового, оси мироздания) могут выступать аналогом древа (растительного символа).

Совершенно очевидно, что из множества символических значений бинома топор–веретено релевантными в обрядах жизненного цикла становятся те, что имеют матримониальные коннотации, символизируют ведущие гендерные физиологические характеристики, мифологическую концепцию пола. То, что гендерная миссия в мифопоэтическом сознании связана в первую очередь с биологической функцией пола, сомневаться не приходится. О важности брака и семьи для мифологической концепции человека в традиционной культуре говорят языковые данные [88] . Таким образом, реализация гендерной роли индивида мыслится главной составляющей жизненного цикла и основной миссией человека в общем сценарии воспроизводства жизни на земле.

Не случайно в свадебном фольклоре молодец просит мифических кузнецов выковать ему золотую «сокиру» для, казалось бы, несвойственной топору функции: чтобы «печь рубати, коровай добувати» [89] , что достаточно прозрачно намекает на символику дефлорации–оплодотворения–рождения (ср. эротические мотивы: «печь регоче, бо коровая хоче» и т.д.). В этой связи любопытен белорусский заговор, который произносится как бы от имени младенца в утробе, где топор упоминается наряду с главными символами мироздания: «Быв я у матушки сорок нядзель; не видав я ни божжаго свету, ни красоваго порезу, ни топорного замаху, ни красного сонца, ни яснаго месяца» [90] .[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Медиативная функция женщины и ее роль в воспроизводстве жизни отразились в том, что в верованиях матка (женское начало) соотносится с золотым клубком [91] , а наполняющееся пряжей веретено – с физиологическими изменениями женщины в момент беременности. Так, у болгар свадебный хлеб питу украшали при помощи полного веретена, чтобы «стала полной, беременной, невеста» [92] . Мотив женитьбы молодой девушки со стариком находит следующее соответствие в текстильном коде: «Веретенушко не вьется, куделенко не плетется» [93] .

Связь прядения с семантикой деторождения отчетливо выражена в свадебном обряде. У поляков невеста по возвращении с венчания садилась на дежу, а в руки ей давали ребенка, прялку и веретено [94] . У болгар после свадьбы молодой дарят новую прялку, веретено и кудель, с помощью которых она должна выпрясть (в ряде мест – в течение дня) нить и сплести повойник (свивальник) будущему ребенку. Примечательно, что этот процесс начинает мужчина из родни жениха, при этом гадают о количестве детей в молодой семье. Принимая во внимание факт называния ребенка до года – повойниче, обычай пришивать к повою пуповину, поверья, объясняющие плохую судьбу – «черной куделью мать запряла» [95] , можно утверждать, что на мифологическом уровне прядение осмысляется как символическое действие, как регулирование средствами ритуала биологических процессов от зачатия до рождения (ср. толкование прядения Марии в сцене Благовещения как творения тела Христа). Показательно, что при затянувшихся родах свекровь берет кудель, переданную ей матерью роженицы, и изготовляет повойник (символический двойник младенца), который должен быть сделан до того, как закончатся роды [96] . В целом прядение в рамках ритуала способствует «формированию» репродуктивной (медиативной) функции женщины.

Таким образом, веретено и процесс прядения в предметно–символическом мире славянской культуры являются метафорическим воплощением идеи матки [97] , женского начала, а топор – фаллоса, мужского начала (о чем красноречиво говорит следующее поверье: целомудренный юноша не может мастерски владеть топором [98] ). Именно эти значения, содержащие ярко выраженные матримониальные мотивы, и актуализируются посредством предметных метафор в обрядах ритуального формирования–закрепления половой идентичности. Не случайно причину затянувшегося безбрачия девушек и парней искали в неисполнении для них тех или иных обрядов первого года жизни [99] .

В то же время бином топор–веретено в качестве воплощения оппозиции «мужской»/«женский» соотносит текст ритуала с метатекстом, т.е. с мифом, и отсылает нас к мотиву супружеской божественной пары Перун – Мокошь и сюжету небесной свадьбы. Являясь атрибутами главных персонажей основного мифа, эти предметы в славянском ритуально–магическом комплексе функционируют в виде антиномии, в совокупности воссоздавая мифоним, имеющий статус сакрального представительства. Не случайно в паре они могут выступать в качестве символа единства и целостности мироздания [100] . И хотя с приходом христианства этот глубинный слой семантики был практически утрачен, нельзя не отметить некоторых знаковых параллелей христианства с ключевыми языческими ген–дерными символами (ср. образы Иисуса–плотника или прядущей Марии в иконографии Благовещения).

Анализ репрезентаций пола в предметно–символическом коде культуры показывает, что наряду с наиболее устойчивой комбинацией топор–веретено в обрядах половой идентификации младенца изредка могут выступать иные предметы, восходящие к той же идее и концепту, что является примером предметной синонимии в ритуале. Вариативность «мужских» предметных метафор (коса, молот, пила) может быть связана с многозначностью лексем сечь, секира, которые в разных славянских языках означают не только рубить, но и косить, не только топор, но и большой кузнечный молот, меч, пилу [101] . Кроме того, в мифологических представлениях богу–громовержцу приписываются как золотая секира, так и огненные стрелы, палица, копье, пламенный меч, каменный или медный крестообразный молот. В качестве женского символа, кроме предметов комплекса прядения–ткачества, в редких случаях выступает серп [102] . Отметим, что серп связан не только с исключительно женским занятием – жатвой, повсеместно осмысляющейся как роды Земли–матери, но и с лунарной символикой (ср. серп луны). Связь луны с деторождением породила ассоциативность в мифопоэтической традиции пары «матка – луна» (ср. устойчивая формула матки в заговорах – светлый месяц, обозначение болезни золотника – матка опускается к луне и т.д.) [103] . Итак, и серп и веретено восходят к одному и тому же концепту идеи пола, соответственно, могут рассматриваться как семантические синонимы. Более того, одно и то же содержание может иметь в ритуале разные способы выражения: так, пуповину мальчику могли обрезать на дубовой плахе [104] (дуб – символ Перуна в растительном коде [105] ).[текст с сайта музея-заповедника "Кижи": http://kizhi.karelia.ru]

Таким образом, присутствие предметов – божественных атрибутов в славянских обрядах первого года жизни создает мифологическую ситуацию и обеспечивает представительство сакрального на важнейших этапах младенчества, а манипулирование ими предстает как акт «доделывания» новорожденного по воле, образу и подобию божьему. С помощью предметного кода программируется судьба ребенка как носителя определенной – с ориентацией на сакральный прототип – гендерной роли в общем онтологическом сценарии воспроизводства жизни. Приобретая посредством целой серии ритуальных актов освященный мифологической перспективой гендерный статус, ребенок оказывается под патронажем и покровительством божественных сил высшего порядка. В то же время важно отметить, что топор и веретено становятся гендерными предметными символами не только метонимически, но и метафорически. В выборе данных предметов в качестве символов «мужского»/«женского» отразился как процесс семиотизации человеческого тела, так и соматический аспект мифа о первотворении.

// Кижский вестник №12
Науч. ред. И.В.Мельников, В.П.Кузнецова
Музей-заповедник «Кижи». Петрозаводск. 2009. 330 с.

Текст может отличаться от опубликованного в печатном издании, что обусловлено особенностями подготовки текстов для интернет-сайта.

Музеи России - Museums in RussiaМузей-заповедник «Кижи» на сайте Культура.рф